7 16

Когда Гарри проснулся на следующее утро, он не сразу вспомнил, что произошло. Потом в нём шевельнулась детская надежда, что всё это был сон, что Рон всё ещё был тут, что он никуда не уходил. Но, повернув голову на подушке, он увидел пустую койку Рона. Казалось, она притягивала его взгляд, как притягивает взгляд мёртвое тело. Гарри спрыгнул со своей койки вниз, стараясь не смотреть на постель Рона. Гермиона, которая уже хлопотала на кухне, не пожелала Гарри доброго утра, но быстро отвернулась от него, когда тот проходил мимо.
- Он ушёл, сказал себе Гарри. Ушёл.
Он продолжал повторять это в уме, пока умывался и одевался, будто постоянное повторение могло приглушить потрясение от случившегося. Он ушёл и не вернётся. И Гарри знал, в этом заключалась простая истина, потому что как только они с Гермионой переберутся на новое место и наложат защитные чары, Рон не сможет их отыскать.
Они с Гермионой завтракали в полном молчании. Глаза Гермионы опухли и покраснели, будто она не спала всю ночь. Они упаковали свои вещи. Гермиона мешкала. Гарри знал, почему она хочет подольше побыть на берегу: несколько раз он замечал, как она с надеждой вскидывала голову, и был уверен, что она обманывает себя, думая, что сквозь шум проливного дождя услышала звук шагов. Но рыжеволосая фигура так и не появилась среди деревьев. Каждый раз, когда Гарри вторил ей, оглядываясь по сторонам (ибо невольно тоже чуть-чуть надеялся), и не видел ничего, кроме поливаемого дождём леса, очередная крупица ярости взрывалась у него внутри. В голове звучали слова Рона: «Мы думали, ты знаешь, что делаешь!», - и Гарри снова принимался паковать вещи с тяжёлым комком в желудке.
Грязная речка рядом с ними быстро поднималась и грозила вскоре затопить берег. Они задержались здесь почти на целый час по сравнению со временем своего обычного отправления. Наконец, трижды полностью перепаковав бисерную сумочку, Гермиона не могла больше найти причин для отсрочки: они взялись за руки и дизаппарировали, появившись вновь на поросшем вереском и продуваемом ветром склоне холма.
Как только они прибыли, Гермиона отпустила руку Гарри и пошла прочь от него. В конце концов она села на большой камень, уткнувшись лицом в колени и вздрагивая всем телом – Гарри знал, что она плакала. Он смотрел на неё, думая, что должен подойти и успокоить её, но что-то не давало ему сдвинуться с места. Всё внутри у него сжалось и похолодело: он снова видел презрительное выражение на лице Рона. Гарри зашагал через вереск, описывая большой круг, в центре которого находилась горюющая Гермиона, произнося заклинания, которые обычно накладывала она, чтобы обеспечить защиту.
Следующие несколько дней они не обсуждали Рона совсем. Гарри твёрдо решил больше никогда не упоминать его имени, а Гермиона, похоже, понимала, что не стоит навязывать эту тему, хотя иногда по ночам Гарри слышал, как она плачет, думая, что он спит. Тем временем Гарри начал доставать карту Мародёров и изучать её при свете палочки. Он ждал того момента, когда точка с надписью «Рон» появится в коридорах Хогвартса, доказывая, что тот вернулся в уютный замок, защищённый своим статусом чистокровного. Однако Рон не появился на карте и спустя какое-то время Гарри поймал себя на том, что достаёт карту, чтобы просто смотреть на имя Джинни в спальне для девочек. Он спрашивал себя, не может ли его пристальный взгляд проникнуть в её сон, чтобы она смогла как-то понять, что он думает о ней и надеется, что с ней всё в порядке.
Свои дни они посвящали тому, что пытались определить возможное местонахождение меча Гриффиндора, но чем больше они говорили о том, где Дамблдор мог его спрятать, тем все более отчаянными и надуманными становились их теории. Как бы Гарри не ломал голову, он не мог припомнить, чтобы Дамблдор хоть когда-то упоминал место, где он мог что-то спрятать. Бывали моменты, когда он даже не знал, на кого он больше злится: на Рона или на Дамблдора. «Мы думали, ты знаешь, что делаешь… мы думали, Дамблдор сказал тебе, что делать… думали, у тебя есть настоящий план!»
Он не мог скрывать это от самого себя – Рон был прав. Дамблдор оставил его практически ни с чем. Они нашли один Хоркрукс, но не имели возможности его уничтожить. Другие хоркруксы оставались такими же недосягаемыми, как и раньше. Гарри все сильнее охватывало чувство безысходности. Теперь он поражался, как у него хватило самонадеянности принять предложение друзей сопровождать его в этом бесцельном и бессмысленном путешествии. Он ничего не знал, у него не было никаких догадок, и он постоянно мучительно высматривал признаки того, что Гермиона тоже скажет ему, что с неё достаточно, что она уходит.
Они проводили много вечеров в почти полном молчании, и Гермиона завела привычку вытаскивать портрет Финеаса Нигеллуса и ставить его на стул, словно он мог заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода Рона. Несмотря на своё предыдущее заявление, что никогда к ним больше не придёт, Финеас Нигеллус, казалось, не желал упустить возможность узнать побольше о том, что собирается делать Гарри, и соглашался появляться раз в несколько дней с завязанными глазами. Гарри был даже рад его видеть, потому что, несмотря на его язвительность и насмешки, это было какое-никакое общество. Они смаковали каждую новость о том, что творится в Хогвартсе, хотя Финеас Нигеллус и не был идеальным информатором. Он благоговел перед Снейпом, первым директором-слизеринцем с тех времён, когда он сам руководил школой, поэтому им приходилось быть очень осторожными и избегать критических замечаний и дерзких вопросов относительно Снейпа, иначе Финеас Нигеллус тотчас же покидал картину.
Как бы то ни было, он всё же выдавал кое-какие обрывочные сведения. Похоже, что Снейп столкнулся с постоянным глухим сопротивлением со стороны группы студентов. Джинни было запрещено посещать Хогсмид. Снейп восстановил старый декрет Амбридж, запрещающий собираться вместе троим и более студентам, а также любые неофициальные студенческие общества.
Из всего этого Гарри сделал вывод, что Джинни, и, возможно, Невилл и Луна вместе с ней, старались как могли, продолжать дело Армии Дамблдора. Эти скудные новости зажгли в Гарри желание увидеть Джинни настолько сильное, что у него даже сводило живот. Но они же заставляли его снова думать о Роне, и о Дамблдоре, и о самом Хогвартсе, по которому он скучал чуть ли не так же сильно, как по своей бывшей девушке. Когда Финеас Нигеллус рассказывал о жестоких методах правления Снейпа, Гарри даже на какую-то долю секунды овладело безумие, и он представил себе, как просто-напросто возвращается в школу, чтобы присоединиться к борьбе с режимом Снейпа. В этот момент быть накормленным, спать в мягкой постели, и переложить бремя ответственности на кого-то другого казалось ему самой чудесной перспективой в жизни. Но потом он вспомнил, что является Нежелательным Лицом Номер Один, что за его голову назначена награда в десять тысяч галлеонов, и что появиться в Хогвартсе сейчас было бы для него так же опасно, как появиться в Министерстве Магии. И действительно, Финеас Нигеллус неумышленно акцентировал этот факт, вставляя в разговор наводящие вопросы о местонахождении Гарри и Гермионы. Каждый раз, когда он это делал, Гермиона запихивала его обратно в бисерную сумку, и после такого бесцеремонного прощания Финеас Нигеллус неизменно отказывался возвращаться в течение последующих нескольких дней.
Погода становилась всё холоднее и холоднее. Они не отваживались задерживаться на одном месте подолгу, так что вместо того, чтобы оставаться на юге Англии, где всего лишь подмораживало по ночам, они продолжали путешествовать по стране, бросая вызов то горам, где дождь со снегом колотил по палатке; то обширным унылым болотам, где палатку затапливало ледяной водой; то маленькому островку в центре озера в Шотландии, где снег за ночь наполовину погрёб под собой их палатку.
Они уже заметили мигающие огнями рождественские ёлки в окнах некоторых домов, когда однажды вечером Гарри решился снова предложить единственное, по его мнению, оставшееся неисследованным направление поиска. Они только что непривычно плотно поели: Гермиона сходила в супермаркет, укрывшись под Плащом-невидимкой (деньги она на выходе добросовестно бросила в открытую кассу), - и Гарри подумалось, что с желудком, набитым спагетти с соусом болоньез и консервированными грушами, она может стать более сговорчивой, чем обычно. Кроме того, он предусмотрительно предложил прервать на несколько часов ношение Хоркрукса, и теперь тот висел в изголовье койки рядом с Гарри.
- Гермиона?
- Хмм? – Она свернулась калачиком в одном из продавленных кресел с «Баснями Барда Бидла». Он не представлял себе, что ещё она может вычитать из этой книги, не такой уж длинной, в конце концов. Но, очевидно, она всё ещё что-то расшифровывала в ней, потому что «Справочник Спеллмана» лежал открытым на подлокотнике кресла.
Гарри кашлянул. Он чувствовал себя точно так же, как и несколько лет назад, когда он просил у профессора МакГонагалл позволения посещать Хогсмид, несмотря на то, что ему не удалось уговорить Дёрсли подписать разрешение.
- Гермиона, я тут подумал, и…
- Гарри, не мог бы ты мне помочь кое с чем?
Она явно его не слушала. Подавшись вперед, она протянула ему «Басни Барда Бидла».
- Посмотри на этот символ, - сказала она, показывая на верх страницы. Над тем, что, как предполагал Гарри, было названием рассказа (не умея читать руны, он не мог быть уверен), было изображено что-то вроде треугольного глаза, зрачок которого пересекала вертикальная линия.
- Я никогда не учил древние руны, Гермиона.
- Я знаю, но это не руна, и этого знака в справочнике тоже нет. Я всё время думала, что это рисунок глаза, но теперь мне так не кажется! Он был нарисован чернилами, смотри, кто-то его здесь пририсовал, он вовсе не часть книги. Подумай, ты когда-нибудь видел его раньше?
- Нет… нет, погоди. – Гарри присмотрелся. – Разве это не тот символ, что был на шее у отца Луны?
- И я тоже так подумала!
- Значит это знак Гриндельвальда.
Гермиона уставилась на него с открытым ртом.
- Что?
- Крум сказал мне …
Он пересказал историю, рассказанную ему Виктором Крумом на свадьбе. Гермиона, казалось, была поражена.
- Знак Гриндельвальда? - Она перевела взгляд с Гарри на странный символ, потом обратно. - Я никогда не слышала, чтобы у Гриндельвальда был знак. Об этом не упоминается ни в одной книге, которую я читала о нём.
- Ну, я же говорю, Крум считает, что этот символ был высечен на стене в Дурмстранге, и именно Гриндельвальд это сделал.
Нахмурившись, она снова откинулась на спинку старого кресла.
- Это очень странно. Если это символ Тёмной Магии, что он делает в книге с детскими сказками?
- Да, странно, – сказал Гарри. – И Скримджер должен бы был узнать его. Он был министром, должен был хорошо разбираться во всяких Тёмных делах.
- Я знаю… может быть, он, как и я, подумал, что это глаз. У всех остальных рассказов есть маленькие иллюстрации над заголовками.
Она замолчала, но всё ещё продолжала разглядывать странный знак. Гарри попытался снова.
- Гермиона?
- Хмм?
- Я тут подумал… Я… я хочу отправиться в Годрикову Лощину.
Она подняла на него глаза, но взгляд её был рассеянным, и Гарри был уверен, она всё ещё размышляет над таинственным знаком в книге.
- Да, - сказала она. - Да, я тоже об этом думала. Я считаю, нам действительно придётся.
- Ты меня правильно расслышала? – спросил Гарри.
- Конечно, правильно. Ты хочешь отправиться в Годрикову Лощину. Я согласна. Я думаю, нам надо пойти. То есть, я тоже не могу придумать другого места, где бы он мог быть. Это будет опасно, но чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что он там.
- Э-э… что там? – спросил Гарри.
Услышав это, она, казалось, была так же озадачена, как и он.
- Ну, меч, Гарри! Дамблдор должен был знать, что ты захочешь вернуться туда, и вообще, Годрикова Лощина – место рождения Годрика Гриффиндора.
- Правда? Гриффиндор был из Годриковой Лощины?
- Гарри, ты хоть когда-нибудь открывал «Историю Магии»?
- Э-э, - Гарри улыбнулся, как ему казалось, впервые за последние несколько месяцев: мышцы лица с трудом подчинялись ему. – Может, открывал… знаешь, когда купил… только однажды…
- Ну, раз деревня названа его именем, я думаю, ты мог бы уловить связь, – сказала Гермиона. Сейчас она гораздо больше напоминала себя прежнюю, чем когда-либо в последнее время: Гарри уже почти ожидал, что сейчас она объявит, что отправляется в библиотеку. – В «Истории магии» есть немного об этом посёлке, подожди…
Она открыла бисерную сумочку, порылась в ней некоторое время и наконец извлекла оттуда их старый школьный учебник, «История магии» Батильды Бэгшот. Она листала его, пока не нашла нужную страницу.
«После принятия Международного Статута о Секретности в 1689, волшебники скрылись окончательно. Пожалуй, вполне естественным стало то, что они начали организовывать собственные маленькие общины внутри существующих поселений. Многие небольшие посёлки и деревни привлекали к себе семьи волшебников, которые объединялись, чтобы поддерживать и защищать друг друга. Посёлки Тинворт в Корнуолле, Верхний Флэгли в Йоркшире, и Оттери Сент Кетчпоул на южном побережье Англии стали домом для значительного количества семей волшебников, живших там бок о бок с магглами, которые терпимо относились к этому, а иногда находились под действием заклятия Конфундус. Наверное, самым прославленным среди таких полумагических поселений является Годрикова Лощина, посёлок на юго-западе страны, где родился великий волшебник Годрик Гриффиндор, и где Боуман Райт, кузнец-волшебник, выковал первый Золотой Снитч. На местном кладбище можно встретить множество фамилий старинных родов волшебников, и этим, без сомнения, объясняются ходившие на протяжении многих веков упорные слухи о том, что в маленькой церквушке возле кладбища водятся привидения.»
- Ты и твои родители не упомянуты, – сказала Гермиона, закрывая книгу, – потому что профессор Бэгшот не описывает ничего, что произошло позже конца девятнадцатого века. Но видишь? Годрикова Лощина, Годрик Гриффиндор, Меч Гриффиндора. Ты не думешь, что Дамблдор ожидал, что ты обнаружишь какую-то связь?
- А, да…
Гарри не хотел признаваться, что совершенно не думал о мече, когда предлагал отправиться в Годрикову Лощину. Его тянуло туда, потому что там были могилы его родителей, дом, где он чудом избежал смерти, и что там жила Батильда Бэгшот.
- Помнишь, что сказала Мюриэль? – спросил он наконец.
- Кто?
- Ну, знаешь, – он замялся, не желая произносить имя Рона. – Тётушка Джинни. На свадьбе. Та, которая сказала, что у тебя тощие лодыжки.
- А-а, – сказала Гермиона.
Это был неловкий момент: Гарри знал, что она ожидала услышать имя Рона. Он торопливо продолжил:
- Она сказала, что Батильда Бэгшот всё ещё живет в Годриковой Лощине.
- Батильда Бэгшот, - пробормотала Гермиона, пробежав указательным пальцем по имени Батильды, вытесненному на обложке «Истории магии». – Ну что ж, я полагаю…
Тут она так театрально ахнула, что у Гарри внутри всё перевернулось. Он выхватил палочку и обернулся ко входу в палатку, почти ожидая увидеть, как кто-то засовывает в неё руку, но там ничего не было.
- Что? – сердито и в то же время с облегчением спросил он. – Зачем ты это сделала? Я уж подумал, ты увидела, как Пожиратель Смерти расстёгивает палатку. Или что похуже…
- Гарри, а что если меч у Батильды? Что если Дамблдор доверил его ей?
Гарри задумался над такой возможностью. Батильда сейчас должна быть чрезвычайно старой женщиной и, по словам Мюриэль, «чокнутой». Возможно ли, что Дамблдор спрятал меч Гриффиндора у неё? Если так, то, по мнению Гарри, он слишком понадеялся на авось. Дамблдор никогда не рассказывал, что заменил меч подделкой, и он даже и словом не упомянул о своей дружбе с Батильдой. Однако сейчас было не время высказывать сомнения по поводу теории Гермионы, ведь она с такой удивительной лёгкостью соглашалась осуществить его самое заветное желание.
- Да, он мог так и сделать! Так значит мы идем в Годрикову Лощину?
- Да, но нам нужно тщательно всё продумать, Гарри. – теперь она сидела выпрямившись, и Гарри видел, что перспектива снова иметь план воодушевила её так же, как и его. - Для начала нам нужно отрепетировать дизаппарацию под Плащом-невидимкой вдвоём, и возможно Маскировачные чары тоже пригодятся. Или ты думаешь, что лучше уж не мелочиться и использовать Многосущное зелье? В этом случае, нам нужно будет достать чьи-то волосы. Вообще-то, я думаю нам лучше так и сделать, Гарри, чем сильнее мы замаскируемся, тем лучше…
Гарри позволил ей говорить, кивая и соглашаясь всякий раз, когда она делала паузу, но мысли унесли его далеко от разговора. Впервые с тех пор, как он узнал о том, что меч в Гринготтсе был подделкой, он почувствовал радостное волнение.
Он скоро отправится домой, вернётся в то место, где у него была семья. Если бы не Волдеморт, Годрикова Лощина была бы тем местом, где он вырос и проводил школьные каникулы. Он бы мог приглашать в гости друзей… Может быть, у него даже были бы братья и сестры… И праздничный торт на семнадцатилетние ему испекла бы его собственная мать. Жизнь, которую он утратил, никогда ещё не казалась ему такой реальной, как сейчас, когда он знал, что совсем скоро увидит место, где её у него отняли. Когда Гермиона ушла спать той ночью, Гарри тихонько достал свой рюкзак из её расшитой бисером сумочки и извлек оттуда фотоальбом, который давным-давно подарил ему Хагрид. Впервые за долгие месяцы он рассматривал старые фотографии родителей, которые улыбались и махали ему со страниц. Эти фотографии были единственным, что у него от них теперь оставалось.
Гарри с радостью отправился бы в Годриковую Лощину на следующий же день, но у Гермионы были другие мысли на этот счёт. Будучи уверенной в том, что Волдеморт ожидает возвращения Гарри на место смерти его родителей, она решила, что они отправятся, только когда добьются, чтобы у них была самая лучшая маскировка из всех возможных. И потому лишь спустя целую неделю, после того как они тайком раздобыли волосы ни о чём не подозревающих магглов, делавших рождественские покупки, и попрактиковались в аппарации вместе под Плащом-невидимкой, Гермиона согласилась совершить путешествие.
Они собирались аппарировать в посёлок под покровом темноты, поэтому уже был почти вечер, когда они наконец выпили Многосущное зелье, превратившее Гарри в лысеющего маггла средних лет, а Гермиону - в его маленькую и довольно робкого вида жену. Расшитая бисером сумка со всеми их пожитками (кроме Хоркрукса, который Гарри надел на шею) была спрятана во внутренний карман застёгнутого на все пуговицы пальто Гермионы. Гарри накинул на них обоих Плащ-невидимку, и они, повернувшись, ещё раз оказались в удушающей темноте.
Чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, Гарри открыл глаза. Они стояли рука об руку на заснеженной дороге под тёмно-синим небом, на котором уже слабо светились первые ночные звёзды. На обоих сторонах узкой дороги стояли дома с мерцающими в окнах рождественскими украшениями. Чуть впереди, судя по золотому свету уличных фонарей, был центр посёлка.
- Сколько снега! – прошептала Гермиона под Плащом. – Почему мы не подумали о снеге? Столько всяких предосторожностей, и всё равно мы будем оставлять следы! Нам просто придётся от них избавиться… ты иди впереди, а я этим займусь.
Гарри не хотелось заходить в посёлок, как будто в костюме лошадки из детского спектакля, стараясь прятаться под мантией и при этом заметать следы при помощи магии.
- Давай снимем Плащ, - предложил Гарри, и добавил, увидев её испуганный взгляд. – Да ладно, мы не похожи на себя самих и вокруг никого нет.
Он засунул Плащ-невидимку под куртку, и, ничем больше не обременённые, они двинулись вперед. Морозный воздух обжигал их лица. Они шли мимо домов, любой из которых мог оказаться тем самым, где когда-то жили Джеймс и Лили, или где сейчас живёт Батильда. Гарри смотрел на парадные двери, на покрытые снегом крыши и крылечки, и гадал, не вспомнит ли он хоть какой-нибудь из них, в глубине души понимая, что это невозможно, что ему было чуть больше года, когда он покинул это место навсегда. Он не был даже уверен, что вообще сможет увидеть дом, потому что не знал, что происходит, когда люди, на которых были наложены чары Верности, умирают. Потом узкая дорога, по которой они шли, свернула влево, и их взору открылся центр посёлка - маленькая площадь.
В середине её возвышалось нечто похожее на военный памятник, увешанный гирляндами разноцветных огней и частично заслонённый качающейся на ветру рождественской ёлкой. Здесь размещалось несколько магазинов, почта, паб и маленькая церковь, чьи окна из витражного стекла светились ярко, как самоцветы, на противоположной стороне площади.
Снег здесь был утоптан: там, где люди ходили по нему весь день, он стал твёрдым и скользким. Жители посёлка пересекали площадь во всех направлениях; их фигуры мелькали в свете фонарей. Когда двери паба открывались, до Гарри и Гермионы доносились обрывки смеха и популярной музыки. Затем они услышали, как в маленькой церкви запели рождественский гимн.
- Гарри, я думаю, сейчас сочельник! – сказала Гермиона.
- Правда?
Он потерял счёт времени, ведь они не видели ни одной газеты на протяжении уже многих недель. - Уверена, что так оно и есть! – сказала Гермиона, глядя на церковь. – Они… они должны быть там, да? Твои мама и папа? Я вижу кладбище за церковью.
Гарри охватил трепет - это было больше, чем волнение, скорее страх. Теперь, когда он был так близко, он не мог понять, действительно ли он хотел увидеть могилы. Наверное, Гермиона знала, что он чувствовал, потому что она схватила его за руку и впервые взяла инициативу на себя, потянув его вперёд. Но пройдя до середины площади, она вдруг остановилась, как вкопанная.
- Гарри, смотри!
Она указывала на монумент. Когда они прошли мимо, он изменился. Вместо обелиска, испещрённого именами, теперь стояли статуи трёх человек: мужчины в очках с взлохмаченными волосами, длинноволосой женщины с добрым красивым лицом и маленького мальчика, сидящего на руках матери. Снег пушистыми белыми шапками лежал на их головах.
Гарри подошёл ближе, вглядываясь в лица своих родителей. Он и представить не мог, что здесь будет статуя… Как странно было видеть самого себя в камне, счастливого малыша без шрама на лбу.
- Пойдём, - произнёс Гарри, когда он вдоволь насмотрелся, и они снова повернули к церкви.
Когда они перешли через дорогу, он оглянулся через плечо: статуя вновь превратилась в военный памятник.
Пение стало громче, когда они приблизились к церкви, и к горлу Гарри подкатил комок. Это так сильно напомнило ему о Хогвартсе, о Пивзе, выкрикивающем из доспехов неприличные переделки рождественских гимнов, о двенадцати елях в Большом Зале, о Дамблдоре в дамском капоре, который достался ему из хлопушки, о Роне в свитере ручной вязки…
На кладбище вела узкая калитка. Гермиона толкнула её как можно тише, и они проскользнули внутрь. По обе стороны от скользкой дорожки, ведущей к дверям церкви, лежал глубокий нетронутый снег. Они сошли с дорожки и пошли по снегу вокруг здания, оставляя за собой глубокие борозды и держась в тени под ярко светящимися окнами.
За церковью заснеженные надгробные плиты возвышались ряд за рядом над бледно-голубым покрывалом снега, испещрённым ослепительными красными, золотыми и зелёными пятнами там, где на него падал свет, льющийся сквозь цветные витражи. Стиснув пальцами палочку в кармане куртки, Гарри подошёл к ближайшей могиле.
- Смотри, это Эббот, должно быть какой-то дальний родственник Ханны!
- Говори тише, - попросила его Гермиона.
Они пробирались дальше и дальше вглубь кладбища, протаптывая на снегу тёмные следы, наклоняясь, чтобы рассмотреть надписи на старых надгробьях, время от времени вглядываясь в окружающую темноту, чтобы быть уверенными, что вокруг никого нет.
- Гарри, сюда!
Гермиона была в двух рядах могил позади него; ему пришлось пробираться к ней через снег, с сердцем, прямо-таки колотящимся в груди.
- Это…?
- Нет, но посмотри!
Она указала на тёмный камень. Гарри наклонился и увидел на замёрзшем замшелом граните слова «Кендра Дамблдор» и чуть ниже даты рождения и смерти «и её дочь Ариана». Также на камне было изречение:

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Значит, кое-что из слов Риты Скитер и Мюриэль было правдой. Семья Дамблдоров действительно жила здесь, и некоторые из них здесь умерли.
Видеть могилу было хуже, чем слышать о ней. Гарри не мог не думать о том, что и у него, и у Дамблдора глубокие корни здесь, на этом кладбище, и что Дамблдор должен был сказать ему об этом, но он даже и не подумал упомянуть об этой связи. Они могли бы наведываться сюда вместе; на мгновение Гарри представил себе, как приходил бы сюда с Дамблдором, как бы это связало их, и как много это значило бы для него. Но, похоже, для Дамблдора тот факт, что их семьи лежат рядом на одном и том же кладбище, был незначительным совпадением, не относящимся, возможно, к миссии, которую он возложил на Гарри.
Гермиона смотрела на него, и он был рад, что его лицо скрывала тень. Он вновь прочёл слова на надгробьи. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Он не понимал, что значили эти слова. Конечно, это Дамблдор выбрал их, как старший член семьи после смерти матери.
- Ты уверен, что он никогда не упоминал?.. - начала Гермиона
- Нет, - коротко ответил Гарри. - Давай искать дальше, - добавил он и отвернулся, жалея, что увидел этот камень: он не хотел, чтобы трепет возбуждения, который он сейчас испытывал, был испорчен чувством обиды.
- Вот! - закричала Гермиона через несколько секунд из темноты. - Ой, нет, извини! Я думала, здесь написано «Поттер».
Она смахивала снег с растрескавшегося, покрытого мхом камня, вглядываясь в него и немного хмурясь.
- Гарри, вернись на секунду.
Он не хотел отвлекаться вновь, поэтому стал пробираться к ней по снегу очень неохотно.
- Что?
- Посмотри сюда!
Могила была очень старая, настолько источенная временем и непогодой, что Гарри едва мог разобрать имя. Гермиона показала ему на символ под ним.
- Гарри, это знак из книги!
Он вгляделся внимательно в то место, что она указала. Камень был таким истёртым, что было сложно понять, что на нём высечено, хотя действительно было похоже, что под практически неразличимым именем находился треугольный знак.
- Да… может быть…
Гермиона зажгла палочку и направила её на имя на камне.
- Здесь написано Иг… Игнотус, по-моему…
- Я буду искать моих родителей, ладно? – немного раздраженно сказал Гарри и двинулся дальше, оставив её сидящей на корточках перед старой могилой.
Время от времени он встречал фамилии, которые, как и Эббот, он слышал в Хогвартсе. Иногда на кладбище были представлены несколько поколений одной и той же семьи волшебников: по датам Гарри мог судить, что они либо вымерли полностью, либо всё ещё живущие их члены переехали из Годриковой Лощины. Он пробирался всё дальше и дальше между могилами и каждый раз, подходя к новому надгробью, ощущал прилив тревоги и предвкушения
Неожиданно вокруг стало как будто ещё темнее и тише. Гарри тревожно огляделся по сторонам, подумав о дементорах, но потом сообразил, что это закончилось пение рождественских гимнов, и шум и болтовня выходящих на площадь прихожан затихали вдали. Кто-то в церкви только что погасил свет.
Затем из темноты в третий раз донёсся голос Гермионы, ясный и звонкий - она была всего в нескольких ярдах от него.
- Гарри, они здесь … вот тут.
И он понял по её голосу, что на этот раз это были его мать и отец. Он двинулся к ней, чувствуя, как будто что-то тяжёлое лежит на груди; точно такое же чувство он испытал сразу после смерти Дамблдора – горе по-настоящему давило на сердце и лёгкие.
Надгробье было всего лишь в двух рядах от могил Кендры и Арианы. Оно было сделано из белого мрамора, как гробница Дамблдора, и поэтому на ней было легко прочитать надпись, мрамор словно сиял в темноте. Гарри не понадобилось опускаться на колени или даже подходить очень близко, чтобы разобрать высеченные слова.

«Джеймс Поттер, родился 27 марта 1960 года, умер 31 октября 1981 года»
«Лили Поттер, родилась 30 января 1960 года, умерла 31 октября 1981 года»

«Последний же враг истребится – смерть»

Гарри читал слова медленно, как будто у него был только один шанс понять их смысл, и последнюю строчку он прочитал вслух.
- «Последний же враг истребится - смерть»… - Ему в голову пришла ужасная мысль, а вместе с ней – что-то вроде паники. – Разве это не принцип Пожирателей Смерти? Почему это здесь?
- Это не означает победить смерть так, как это понимают Пожиратели, Гарри, - мягко сказала Гермиона. – Это значит, ну… ты знаешь… жить по ту сторону смерти. Жить после смерти.
Но они не живут, подумал Гарри. Их нет. Пустые слова не могли изменить того факта, что истлевшие останки его родителей покоились под снегом и камнем, безучастные и равнодушные ко всему. И прежде, чем он смог с собой совладать, горячие слёзы покатились по щекам, обжигая и тут же замерзая на его лице, и какой был смысл их вытирать или притворяться? Он дал волю слезам и, крепко сжав губы, смотрел вниз, на толстый слой снега, скрывавший от его глаз то место, где покоились останки Лили и Джеймса, теперь наверняка лишь кости или прах. Они не знали и не заботились о том, что их живой сын стоит так близко, что его сердце всё ещё бьется, что он жив благодаря их жертве и в этот миг почти жалеет, что не спит под снегом вместе с ними.
Гермиона снова взяла его руку и теперь крепко её сжимала. Он не мог смотреть на неё, но сжал её руку в ответ. Он стал судорожно и глубоко вдыхать ночной воздух, пытаясь успокоиться, взять себя в руки. Он должен был что-нибудь им принести, но он об этом не подумал, а все растения на кладбище были голые и замёрзшие. Но Гермиона подняла палочку, взмахнула ею, начертив в воздухе круг, и перед ними расцвёл венок из рождественских роз. Гарри подхватил его и положил на могилу родителей.
Как только он встал, ему захотелось уйти: он не думал, что мог выдержать здесь хотя бы ещё минуту. Он обнял Гермиону за плечи, она положила руку ему на пояс, они молча развернулись и пошли прочь по снегу, мимо матери и сестры Дамблдора, назад к тёмной церкви и невидимой ещё калитке.

Unless otherwise stated, the content of this page is licensed under Creative Commons Attribution-ShareAlike 3.0 License